Герольд БЕЛЬГЕР: Ибн Карл аль Дивани

“Дивани - потому что я работаю сейчас, лежа на диване”, - объясняет Герольд Карлович, усаживая нас в своем кабинете: тот самый диван, старый советский шифоньер, стол и два стула. В этой квартире гости в последнее время нечасты.

- Многих наших читателей интересует, куда же пропал по­стоянно пишущий Бельгер. Чем же вы сейчас занимаетесь?
- Сейчас у меня в работе серии очерков, которые будут называться “Вблизи и рядом”. Это очерки о моих друзьях на основе дневниковых записей многих лет. Шоте Валиханову, архитектору, в этом году будет 80 лет. Это мой давний друг. Я из дневников выбрал все, что он говорил, события его жизни. Эти записи я сдал в издательство. Сегодня закончил очерк о Мурате Ауэзове. Ему будет в следующем году 70 лет. Кегельбаев: тоже выписал все - ему будет 75. В этом году выйдут последние две книги из десятитомного собрания избранного. Я очень доволен, в этом собрании мои главные вещи. Ноги плохо ходят, много болезней, сахар в крови повышенный, но я лежу на диване и строчу, пишу… Еще планирую выпустить книг семь-восемь. Думаю, до 80 лет их издам.

- Перед нашей встречей я прочел несколько ваших книг и многочисленные статьи. Складывается такое впечатление, что вы не очень довольны тем, что происходит вокруг…
- Тем, что происходит вокруг, я действительно недоволен. И никогда довольным не был, и, судя по всему, уже не буду. Потому что каждый человек каким-то образом настраивается на гармонию. А этой гармонии нет. Не совпадает то, что происходит вокруг, с тем, чего жаждет моя душа. Моя мать всегда была всем довольна. Ей нравилась ясная погода - “как чудесно!”. Когда шел дождь - “ой, как прекрасно!”. Снег шел - “отлично!”, туман - “превосходно!”. Отец, наоборот, всегда был всем недоволен. И он считал, что никогда не надо быть довольным, иначе нет движения, нет прогресса. Надо всегда быть недовольным - и собой, и другими.

- Вы можете назвать себя счастливым человеком?
- С самого рождения вокруг меня творились одни пакости. Пакости общественные, культурные, бытовые… Я имею в виду, что в семилетнем возрасте меня с семьей и другими немцами Поволжья депортировали в Казахстан, мы очутились под комендатурой, нас лишили гражданских прав, у меня не было паспорта до 20-летнего возраста. К тому же я очень рано начал болеть. Я проходил в школу на костылях, окончил школу на костылях, окончил институт на костылях, потом преодолел свой недуг, но тут же сломал ногу, снова гипс, костыли… Я всю жизнь борюсь с собственными недугами и социальной несправедливостью. И тем не менее считаю себя счастливым человеком, ибо я себя как литератор реализовал почти полностью… В прошлом году, например, я издал семь книг, написал 98 статей и рецензий. А в общем я издал 63 книги (глаза Герольда Карловича оживляются).

- Такая точность! Неужели ведете учет?
- Я всегда, как немец, подсчитываю, регистрирую, записываю. Как только обо мне выходит статья или моя статья выходит, я тут же ее вношу в учет - какая газета, какой номер, какое число. Так что я всегда во всеоружии в отличие от моих друзей, которые все тут же забывают. Я организованный человек. Человек режима. И сейчас - мне 78-й год - я четыре часа еже­дневно пишу. Больше не осмеливаюсь, потому что у меня было два инфаркта и один инсульт. И еще пять часов читаю. Завален рукописями и книгами.
Я с 63-го года ежедневно строчу, пишу, шкрябаю пером… И все, что я сделал, по сравнению с другими крупными литераторами - мало, чепуха, недостаточно. Вчера открываю заметку про переводчицу с венгерского Воронкину. Воронкина перевела - ей исполнилось 80 лет - 300 книг. Подумать только… Каждый год - по пять книг. Для меня это непостижимо. Таких писателей я уважаю. Это рыцари пера, они полностью преданы профессии. Среди моих товарищей таких нет. Они пишут одну-две книги и стоят с протянутой рукой, ждут премии или медальку.

- Ваш любимый писатель?
- У меня много таких писателей. Очень много. Тем более что бы я ни читал, я читаю с карандашом. Я делаю выписки. Я конспектирую. У меня есть так называемые рабочие тетради. Я читаю очень внимательно. Но если выделить самых-самых, то из казахов это Аймаутов и Ауэзов, из русских их уйма - но, несомненно, Толстой и особенно Бунин, Чехов. Из немцев - братья Манны. Особенно Томас Манн. Вон (показывает рукой) у меня на полке лежит книга, которую мне подарил немецкий посол. Там 2500 фото­графий Томаса Манна. Эта книга мне дает зарядку. Когда я устаю, когда у меня голова совершенно пуста, я листаю эту книгу… Если мне нужно писать по-немецки, я на ночь глядя читаю Томаса Манна. Если мне нужно писать по-русски, я на ночь читаю Бунина. Настраиваюсь “на русский лад”, перестраиваюсь полностью. Если мне нужно писать по-казахски, я накануне читаю Аймаутова и Ауэзова. Получаю заряд, и тогда я могу что-то писать.

- Что в вас от казаха?
- Я с семи лет вырос в казахском ауле, окончил казахскую школу, сны вижу часто по-казахски, даже книжки иногда пишу по-казахски. Что касается моей натуры казахской, то, наверное, это общительность, широта души. Немцы - народ зажатый. “Горизонт” недалекий. А у меня он широкий. Это не хвастовство: я вырос в степи, у меня глаз настроен видеть далеко-далеко. Когда я приехал в Алма-Ату, меня страшно раздражали горы. Я всегда, когда вставал утром, смотрел в окно - хотелось их убрать. Глаз был настроен на степь. Люблю казахскую еду, казахские обряды, казахские манеры, почитание старших, чинопочитание - в особом смысле. Как садятся за стол русские или немцы? Как попало, кому где удобно. Нет… у казахов все строго регламентировано. Это мне дорого. Будучи в Германии, я всегда выступал, что немцы - несчастный народ. Еда плохая, они досыта никогда не едят, в калориях себя ограничивают. А я люблю казахскую еду. Мне нужно, чтобы были казы-карта, хороший бешбармак, чай со сливками… А в Германии как? Там ходят по улицам и жрут бананы все время. Все толстые, все жирные. Причем вечно они голодные. Пища у них некалорийная. Хваленая немецкая колбаса - у лучшей колбасы 15 процентов мяса. Остальное - добавки. Все-таки я предпочитаю есть конину. Один из моих младших друзей - Тасмагамбетов (аким города Астаны. - Прим. ред.) - уже шестнадцатый год мне присылает “согым” - четверть кобылы. Я ее съедаю до июня (смеется). Европеец бы, наверное, удивился - что он тут о кобыле заговорил…

- Ваши дети и внуки говорят на казахском языке?
- Нет, не говорят. Дочь, не достигнув семнадцати лет, уехала в Москву поступать в ГИТИС, поступила и с этого времени живет в Москве. До этого она училась в русской школе, мать русскоязычная, поэтому она и от немецкого языка далека, и от казахского.

- Жалеете об этом?
- Конечно, жалею. Очень хотелось бы, чтобы она это знала. Более того, я был против ее профессии - она же стала учиться на актрису. Теперь она кинорежиссер. Меня это совсем не греет. Я хотел, чтобы она стала журналисткой. Я думал, что она будет толковой журналисткой. Но мать победила в этом вопросе, дочь пошла по театральной стезе и осуществила ее мечту… Естественно, и внук не владеет языком. Теперь у меня еще и правнучка растет. Они все русскоязычные. И, по-моему, внук и правнучка весьма поверхностно знают о том, чем я занимаюсь. Знают, что я пишу, читают там какие-то мои книжки, их греет, что они автобиографически окрашены - можно узнать про дедушку, про бабушку. Остальное, по-моему, их не тревожит.

- Часто с ними видитесь?
- Нет… Было время, когда я по немецким делам - тогда шла борьба за автономию - бывал в Москве ежегодно шесть-семь раз. Тогда я у них останавливался. В последние годы я невыездной из-за состояния здоровья. Более того, я дальше памятника Чокану Валиханову никуда не хожу даже летом. А по телефону общаемся постоянно, друг другу посылки шлем, разговариваем, так что я в курсе всех дел. Знаю, какие фильмы она там снимает - это все “бух-бух”, “бах-бах”. Дурацкие такие фильмы, которые я не смотрю. Их только жена смотрит ради дочери. Сейчас такая тенденция, такие фильмы пошли. Фильмы-одно­дневки. Стрелялки…

- Скажите, что вы смотрите по телевизору?
- Телевизор я стараюсь смотреть как можно меньше. Телевидение, хоть московское, хоть “Хабар”, меня настолько раздражает… все ложь, все фальшь, примитивизм до невозможности. Как будто люди собрались, чтобы народ превратить в быдло, в стадо. Очень низкий уровень. Поэтому я стараюсь ничего не смотреть. Читаю литературу, обложен газетами, журналами. Но я смотрю новостные программы. В 9 часов включаю КТК - объявляют: там авария, там пожар, там убийство, там изнасилование, там еще что… Переключаю на “Хабар” - там “ура-ура, мы победили!”. Включаю российский канал - там Жириновский, Зюганов. За 20 лет надоели до невозможности. Говорю жене - переключай на “Евроньюс”. Примерно за час я так смотрю четыре новостные программы и получаю представление о том, что происходит. Потом плююсь налево-направо, ложусь на диван, беру Толстого. Так что я с телевидением не в ладу. Телевидение наносит страшный вред культуре. Главная наша беда - культура у нас в загоне. Мы страшно деградируем.

- Было ли вам за что-то в своей жизни стыдно?
- Никаких постыдных поступков я не делал. Мелкие - да. Мелкие случались. Но я все время перед собой отчитываюсь. Все время записываю, что дурного я сделал, что хорошего. По-крупному я ничего дурного в жизни не сделал. И мне как гражданину, как литератору, как человеку, как супругу, как отцу не стыдно. Я правильный человек. Возможно, я немножко скучный человек. Допускаю. Может быть, я зануда. Допускаю и это. Но я правильный человек. Но вот за что мне постоянно стыдно… за то, что я малообразован. Некоторые удивляются, говорят: “Ну если ты малообразован, то что о нас-то говорить?”. Я не кокетничаю. Действительно, лучшие мои годы прошли в ауле, где не было никаких книг, где нечего было читать. То есть те годы, когда человек развивается, когда человек все впитывает, у меня прошли даром. Я прошел через это. Я стал заниматься более усиленно, став студентом. Но лучшие годы куда-то ушли. Вот за это мне стыдно. Среди моих друзей есть очень образованные люди. Был такой Аскар Сулейменов, ныне покойный: очень много знал, очень был грамотным человеком. Есть такой писатель Мухтар Магауин, сейчас в Праге живет - очень образованный. Они примерно в таких же условиях росли, как и я, но каким-то образом сделали рывок и стали блестяще образованными. Из образованнейших людей могу еще назвать Мурата Ауэзова… Я отстал. Этого не знаю, того не знаю. Плохо, плохо… А должен был бы знать и мог бы знать, были бы условия. Отец мой был фельдшером. Заведовал фельдшерско-акушерским пунктом. И вот - читать нечего. Я пробирался в его кабинет и брал трехтомник “Женские болезни” и читал. То есть примерно в 9-10-летнем возрасте я был специалистом по женским болезням (смеется). Слишком рано я это прочитал. Не надо было. Я долгие годы потом, став юношей, не мог нормально смотреть на девушек. Я смотрел на них с точки зрения женских болезней (смеется). Это я к тому, что нужное в те годы образование так и не получил.

- Что бы вы изменили в своей жизни? Может быть, вы хотели другого социального положения, профессии?
- Деньги отпадают. То, что у меня есть, меня вполне устраивает. Я получаю и пенсию, и президентскую стипендию, иногда перепадают кое-какие гонорары. На житье-бытье этого хватает. А большего мне и не надо. Что касается общественного положения, то я тоже вполне доволен. Общество ко мне относится хорошо. Братья-казахи ко мне относятся блестяще. Орденами-медалями я не обделен. Более того, я имею еще и немецкий орден - крест “За заслуги перед Германией”. Я был депутатом Верховного совета. Во всех комитетах состоял. Обласкан. Так что тут у меня претензий нет. Казалось бы - “ну чего ты ворчишь?!”. На страницах газет я высказываю недовольство, недостатки подмечаю. Ну я так устроен. Я очень четко и ясно вижу негатив. Позитиву я меньше времени уделяю. Позитив должен быть - что есть, то есть. Что бы я хотел в жизни? Здоровья хотелось бы мне иметь. Чтобы я мог бегать, на лыжах кататься, прыгать. Этого у меня никогда не было. С 12 лет я обезножил. И еще я всегда мечтал о хорошей квартире. Какой квартире? В двух уровнях - внизу три комнаты, а наверху большой просторный кабинет, в котором я мог бы выставить все свои книги. Мои книги на трех балконах болтаются сейчас, я их раздаю налево-направо. И в кабинете три стола. “Немецкий” стол. “Русский” стол. “Казахский” стол. А в углу сидела бы какая-нибудь кызымка, компьютерщица. И помогала бы мне работать - это была бы моя мечта. Но она уже неосуществима. Эта мечта появилась у меня где-то в сорокалетнем возрасте. А сейчас я делаю все сам. Бандероли-письма отправляю... Секретарей у меня никогда не было. В собственных архивах я запутался.

- В последнее время все острее стоит языковая проблема. Для вас вопрос традиционный…
- О языке я говорю и пишу уже больше 25 лет. Надоело по горло. Я поклонник, сторонник, радетель казахского языка совершенно искренне. Со школьных времен им занимаюсь, пишу о нем, составляю словарики, я его пропагандирую. К тому же я еще и как переводчик пропагандирую казахскую литературу. Но когда много говорят, а мало делают, меня это раздражает. Те, кто орет на митингах, выступает в защиту казахского языка, что они делают? Многие из них с детьми своими разговаривают на русском языке. Друг друга они не понимают. Так чего же ты кричишь? В своей стране живешь, книги издаешь, радио есть. Чего не хватает? Не хватает намыс - чести, гордости за свой язык, за свою культуру. Если у тебя проснется намыс, гражданские чувства, то ты этим языком должен овладеть, а после должен его пропагандировать. А если этого нет, если бабушки-дедушки со своими детьми-внуками говорят на улице по-русски, ну чего же ты хочешь? На кого ты жалуешься? Еще больше раздражает, когда считают, что это русские во всем виноваты и русская культура. Русская культура и русская литература вообще здесь ни при чем. Какой русский писатель говорил - “не нужен нам казахский язык, не изучай его”? Не говорили же. Так чего же обвинять? “Мы были колонией”, “мы были в подчинении”… Когда я ругаю советскую власть, я всегда вспоминаю себя и своих сверстников. Да, меня лично советская власть обидела. Не меня одного. Но сколько моих сверстников - голодных, плохо одетых, без копейки в кармане - они ведь все учились. В Москве, в Ленинграде, в Новосибирске, в Алма-Ате… Получили образование! Советская власть этой голытьбе дала образование. И все они стали людьми. А в наше время кто из них мог бы учиться? Никто. Может быть, я мог бы, потому что мне отец и мать могли бы помогать. Был такой сокурсник Володя, у него отец был профессором. И еще Салим смог бы, потому что у него отец был председателем колхоза. Из сотен человек, которые меня окружали, трое могли бы учиться сейчас с помощью своих родителей. Больше никто. А при советской власти все они стали людьми. Забывать об этом не следует. Когда мы хаем все советское, нам надо быть очень осторожными. Я считаю, что ныне наши сдвиги невелики. И я хотел бы, чтобы это постоянно подчеркивали.

- Как вы относитесь к Шаханову и его инициативе, “письму 138”? Вы с ним говорили об этом вообще?
- Мне звонили, чтобы я подписал это письмо. Я сказал: “Я подписывать не буду”. Не подписываю я коллективные письма еще и потому, что подписывают и русские, и казахи, и немцы, и евреи. Мне на отказ ответили: “Как же так?! Вы же радетель казахского языка!”. На меня даже шарж нарисовали в газете казахскоязычной - нарисовали меня, будто я руки раскинул и всех отстраняю от казахского языка. Я так и не понял, что они имели в виду. Я стою, раскинув руки, и все казахи разбегаются. А что касается моего отношения к Шаханову - я не скажу (смеется).

- Сейчас очень много русско­язычных школ становятся казахскоязычными. Ваше мнение?
- Во-первых, я не сторонник смешанных школ. Смешанная школа - это по большей части все-таки русскоязычная школа. В Германии, например, учатся в немецких школах турки, наши советские немцы, эфиопы, так что в классах бывает самих “чистых немцев” 2-3 человека. Уроки проходят на немецком, а на переменах все стоят в своем углу и говорят на своем языке. Вот что такое смешанная школа - ни то ни се. Школа должна быть или русской, или казахской. У меня жена до сих пор работает в школе. 90 процентов в русских школах - казахи. Нормально это? Тоже, по-моему, ненормально. Но всех вдруг перевести только на казахский язык и забыть русский - это большая глупость. В наше время это уже невозможно. Да и к чему это? Не надо! Если ты умеешь писать по-казахски, то слава и почет тебе! Но надо гордиться тем, что ты умеешь говорить и писать по-русски. А обвинять кого-то, что-то, особенно русскую культуру, русскую литературу, в грехах не стоит. Я этого терпеть не могу. Русский язык и русская культура, Толстой и все великие писатели не враги казахской литературе и казахскому языку. Наоборот. Весь мир гордится тем, что они читают хотя бы в переводах великих русских писателей. А казахи могут читать их на русском языке. Так это же благо. Просто не надо переходить в крайности. Некоторые казахи любят подражать. Тот хочет быть американцем, тот - французом, не только внешне хочет походить на них, но и внутренне. А зачем? У тебя что, гордости не хватает? Казахская культура глубока, богата, интересна. Так овладей сначала казахской культурой! Не будешь ты англичанином - это невозможно и ни к чему. Оставайся казахом. Но при этом, если в тебе сильно твое национальное начало, ты не будешь ненавидеть никакую другую культуру, никакой другой язык. Потому что твоя гордость, национальная суть всегда останутся при тебе.

- Что вы думаете о современных методиках преподавания казахского языка? Насколько они эффективны?
- Когда я учился в аспирантуре, как раз этим вопросом занимался. Я изучал программы и методику старых школ. Мектебы, медресе, школу Алтынсарина, царские школы. Я должен сказать, что тот уровень был выше нынешнего. То есть ученик 8-го класса гимназии знал два мертвых - латинский, древне­греческий - и три живых иностранных языка - английский, французский, немецкий. Если сопоставлять программы современного университета и царской гимназии, то программа последней выше. Двухклассные школы - мектебы их называли. Человек, который оканчивал эти школы, имел представление о мире больше, чем нынешний восьмиклассник. К современным методикам, новейшим разработкам я отношусь более чем скептически. Они недостаточны. Сейчас хорошая методика в Израиле. Там ученик, зная десять слов, уже настраивается педагогом на разговор. Это называется устная методика обучения. А у нас? Десять лет долбят одну и ту же грамматику, разрозненные слова - хоть по английскому или немецкому языку, а в итоге - ни бе ни ме.

- Как, по вашему мнению, сделать так, чтобы русско­язычные начали говорить по-казахски - при том, что русскоязычная и казахскоязычная среда зачастую изолирована друг от друга?
- Опять же, я уже говорил о намысе, чести и достоинстве. Надо, чтобы у человека зародилось внутри такое искреннее желание. Возьмем нашу власть. Касымжомарт Токаев: он не говорил по-казахски. А ведь в последнее время он может свободно выступать на родном языке. Олжас Сулейменов, находясь в Италии и Франции, сейчас говорит по-казахски лучше, чем когда он жил здесь, в Алматы. И таких примеров вокруг меня очень много. То есть развитие есть. Должно быть стремление. Если его не будет, ничего не получится. Возьмем наше правительство, элиту. У них нет гордости за свое, родное. Они считают, что для работы и общения им хватает русского языка. И потом - язык не только средство общения. Это средство проявления духовности. Если он не культивирует в себе эту духовность, гордость за казахскую образность, казахские выражения, казахский речестрой, казахскую импровизацию, казахскую манеру говорить белыми стихами - если ты этим не любуешься, то от тебя и толку не будет. Казахский язык удивительно богатый, удивительно сочный! Просто очень много слов вышло из употребления. Что меня волнует… Сейчас на казахском языке говорят все больше людей. Но каков уровень владения? Говорят косноязычно, казенно. Я боюсь именно этого - что потеряется образность, красота. Я застал специалистов, которые по-настоящему артистично говорили на казахском языке. Мухтар Ауэзов… О! Это была высокая культура. Из современных - тот же Магауин. К сожалению, культ казахской устной речи ныне утрачивается. Наши депутаты говорят в основном так: он мыслит по-русски, строит фразу по-русски и перекладывает фразу на казахский язык. Тревожно из-за этого становится.

Сергей КИМ, фото Романа ЕГОРОВА,Алматы